На миг лицо Смерти показывается за решеткой исповедальни и тотчас исчезает.
Рыцарь: Обман, предательство! Но мы ещё повстречаемся, я найду новый выход!
Голос Смерти: Мы повстречаемся на постоялом дворе. Там мы продолжим игру.
Рыцарь поднимает руку и разглядывает в солнечном луче, льющемся сквозь крошечное оконце.
Рыцарь: Вот моя рука. Вот я ею двигаю, слышу, как в ней бьется кровь. Солнце стоит в вышине, а я, Антоний Блок, играю со Смертью в шахматы.
Сжимает кулак и подносит к виску.
Йонс и Богомаз тем временем напились и приятно беседуют.
[283]
Йонс: Мы с хозяином были в чужих краях и вот только вернулись. Тебе это понятно, художник от слова худо?
Богомаз: Крестовый, значит, поход.
Йонс (он пьян): Именно. Десять лет мы торчали в Святой земле, и змеи нас жалили, звери жрали, поганые кромсали, вино нас губило, бабы нас награждали вшами, вши нас ели, нас трясла лихорадка — и всё это мы терпели во славу Господню. Крестовый поход — такая чушь, до какой только и мог додуматься самый отъявленный идеалист. А вот про чуму ты страшно рассказывал.
Богомаз: Да, уж куда страшней.
Йонс: Эх ты, господи. Как ни поворотись, задница всегда сзади. Глубокая истина.
Богомаз: Задница всегда сзади, задница сзади — да, святая, истинная правда.
Йонс рисует фигурку, которая должна изображать его самого.
Йонс: Вот вам оруженосец Йонс. Смерти он не боится, бога не стыдится, над собой потешается, на девок зарится. И живет он в своем собственном мире, и это мир Йонса-оруженосца, и никому его не понять, кроме Йонса, и всем он кажется глупым, да и Йонсу самому тоже, и богу на него чихать, а дьяволу плевать.
Мимо идет Рыцарь, он окликает своего оруженосца и выходит на солнечный свет. Йонс не без труда спускается по ступеням.
У стены храма четверо солдат и монах заняты тем, что сажают в колодки женщину. У нее бледное, почти детское лицо, голова недавно обрита, костяшки пальцев разбиты в кровь. Глаза у нее широко раскрыты, но вряд ли она что-нибудь видит.
Йонс и Рыцарь останавливаются и молча наблюдают эту сцену. Солдаты работают быстро и споро, но, видимо, со страхом и отвращением. Монах по требнику что-то бубнит. Потом один солдат берет деревянную бадью и начинает размазывать кровавое месиво по стене храма и вокруг колодницы. Йонс зажимает нос.
... Решил, что не понимаю
ровным счетом ничего.
В больницах обрабатывали раны порошками, назначение которых было не
очень ясным, потому что остальные лекарства кончились в самый первый день,
уже с утра. Я решил, что ровным счетом ничего не понимаю. Друзья свели меня
с мисс Р., учительницей, по их словам, человеком недогматических взглядов и
отличным специалистом, тоже по их уверениям, - она справлялась и со случаями
потруднее, к тому же на окнах у нее в доме стальные решетки, так что никакой
опасности. Я как раз узнал из уведомления Международной помощи бедствующим,
что Джейн в баре на Тенерифе подверглась нападению лилипута, который ее
избил, только мисс Р. мне про это разговаривать не позволила. "Вы, -
говорит, - ничего не знаете, ничего вы не чувствуете, вы погрязли в самом
диком и чудовищном невежестве, и я вас презираю, мальчик мой, сердце мое,
mon cher. Можете ее навестить, но вы не должны навещать ее сейчас, вы
должны навестить ее через день, через неделю, через час, ах, я от вас
просто больная..." Я хотел не оценивать эти замечания, как учит Кожибский.
Но это трудно. А тут они возьми да прорвись к самой реке, и мы бросили в
этот сектор на усиление батальон, наспех сформированный из зуавов и
таксистов. От него ничего не осталось к середине дня, а начинался день
таким приливом энтузиазма на сборном пункте и на улице под его окнами, все
как в первый раз почувствовали, что есть она, есть конусообразная эта штука,
мускул пульсирующий, который ведает циркуляцией крови.
Но нужна-то мне ты одна, только ты мне нужна в разгар этого восстания,
когда по желтым земляным мостовым носятся, источая угрозу, коротконогие
уродливые воины с обросшей мехом шеей и пикой в руке, а по траве раскиданы
раковины, которые, ну надо же, у них вместо денег...
