... Я тогда же расспросил о нем Ивана Иваныча и узнал, что Горянчиков
живет безукоризненно и нравственно и что иначе Иван Иваныч не пригласил бы
его для дочерей своих; но что он страшный нелюдим, ото всех прячется,
чрезвычайно учен, много читает, но говорит весьма мало и что вообще с ним
довольно трудно разговориться. Иные утверждали, что он положительно
сумасшедший, хотя и находили, что, в сущности, это еще не такой важный
недостаток, что многие из почетных членов города готовы всячески обласкать
Александра Петровича, что он мог бы даже быть полезным, писать просьбы и
проч. Полагали, что у него должна быть порядочная родня в России, может быть
даже и не последние люди, но знали, что он с самой ссылки упорно пресек с
ними всякие сношения, - одним словом, вредит себе. К тому же у нас все знали
его историю, знали, что он убил жену свою еще в первый год своего
супружества, убил из ревности и сам донес на себя (что весьма облегчило его
наказание). На такие же преступления всегда смотрят как на несчастия и
сожалеют о них. Но, несмотря на все это, чудак упорно сторонился от всех и
являлся в людях только давать уроки.
Я сначала не обращал на него особенного внимания, но, сам не знаю
почему, он мало-помалу начал интересовать меня. В нем было что-то
загадочное. Разговориться не было с ним ни малейшей возможности. Конечно, на
вопросы мои он всегда отвечал и даже с таким видом, как будто считал это
своею первейшею обязанностью; но после его ответов я как-то тяготился его
дольше расспрашивать; да и на лице его, после таких разговоров, всегда
виднелось какое-то страдание и утомление. Помню, я шел с ним однажды в один
прекрасный летний вечер от Ивана Ивановича. Вдруг мне вздумалось пригласить
его на минутку к себе выкурить папироску...