М., Юргенсон, 1900. Ор. 18, Ќ 2 - "Как над горячею золой..." М., Юргенсон, 1902. Асафьев Б. В. Весна. Пять стихотворений Тютчева. М., Музгиз, 1948...
Но дело не в том. Кучо знал хорошо, что люди просто глохнут, покланявшись по стольку раз. Пыхтишь ведь ртом и носом, уши - близко, ..
Не только потому, что он был мой отец, виновник моего существования, но и потому, что труп должны были неминуемо обнаружить. Теперь совсем уже рассвело, и моя м..
Случается порой, что в темное пространство сцены залетит случайно какая-нибудь птица и, испуганно хлопая крыльями и непрерывно пища, устремляется к колосникам и к почерневшим потолочным балкам. Когда птица умолкает, тишина становится волшебной: слышатся давно угасшие голоса, мелькают бесплотные тени — следы неутоленных страстей. Пыльный воздух, прорезанный клиньями солнечного света, густеет от давным-давно умолкших голосов и замерших движений.
Занавес представляет собой спадающие величественными складками куски ткани, украшенные лентами и золотыми кистями. Но с изнанки он серого цвета,
[325]
в заплатках, с нашитыми крест-накрест рейками. На уровне глаз проделана дырка для того, чтобы актеры, оставаясь невидимыми, могли обозревать и считать зрителей. Слева расположен крошечный закуток режиссера, где имеются звонки и мегафон, а также два каната — один управляет завыванием ветра, второй раскатами грома. Над сценой витает неистребимый запах пыли, коптящих угольных печей и дохлых крыс.
Уютный зрительный зал имеет форму подковы, в нем есть партер из шестнадцати изогнутых дугой рядов кресел, обтянутых потертым красным плюшем, два плавно закругленных балкона и галерка. Нижний балкон разделен на ложи, по шести стульев в каждой, с отдельными входами. На верхнем балконе стоят узкие деревянные скамейки, обтянутые красной тканью. На галерке места только стоячие, но и билет туда стоит всего лишь двадцать пять эре, да к тому же, если пожелаешь, можешь принести с собой стул. Справа и слева от сцены — две элегантные, вместительные ложи. Одна предназначена для правления театра, а вторая предоставляется в распоряжение губернатора и бургомистра или Короля, если тому придет в голову посетить Городской Театр, чего ещё ни разу не случалось.
Потолок зрительного зала расписан знаменитым сыном Города. Роспись считается в высшей степени ценной, хотя с годами она потемнела. На ней изображены парящие среди облаков греческие боги, которые чествуют юную Талию с нежными правильными чертами лица Хелены Мандельбаум. Это знак преклонения Оскара Экдаля Первого перед своей женой, который обошелся ему в несколько тысяч риксдалеров, о чем он часто с гордостью упоминал. Вокруг божественной картины подвешены шесть хрустальных люстр, мягкий мерцающий свет которых придает залу особую красоту. Разница между сценой и залом бросается в глаза. Зал наряден, хорошо убран, сверкает чистотой. На сцене грязно, пыльно, отдает запустением.
Не забыли в Театре и о плотских радостях. На уровне первого ряда расположена ресторация, где заправляет младший брат Оскара, Густав Адольф Экдаль. Блюда здесь так аппетитны, напитки всегда подаются охлажденными до нужной температуры, а обслуга столь предупредительна, что иные зрители отдают предпочтение материальному вдохновению Густава Адольфа перед вдохновением более духовного свойства его брата.
... Он великий зачинатель и предопределитель нашей культурной сложности. До него все в русской жизни, в русской мысли было просто. Он сделал сложными нашу душу, нашу веру, наше искусство, создал, - как "Тернер создал лондонские туманы", - т.е. открыл, выявил, облек в форму осуществления - начинавшуюся и еще не осознанную сложность нашу; поставил будущему вопросы, которых до него никто не ставил, и нашептал ответы на еще не понятые вопросы. Он как бы переместил планетную систему: он принес нам, еще не пережившим того откровения личности, какое изживал Запад уже в течение столетий, - одно из последних и окончательных откровений о ней, дотоле неведомое миру. До него личность у нас чувствовала себя в укладе жизни и в ее быте или в противоречии с этим укладом и бытом, будь то единичный спор и поединок, как у Алеко и Печориных, или бунт скопом и выступление целой фаланги, как у наших поборников общественной правды и гражданской свободы. Но мы не знали ни человека из подполья, ни сверхчеловеков, вроде Раскольникова и Кириллова, представителей идеалистического индивидуализма, центральных солнц вселенной на чердаках и задних дворах Петербурга, личностей-полюсов, вокруг которых движется не только весь отрицающий их строй жизни, но и весь отрицаемый ими мир - и в беседах с которыми по их уединенным логовищам столь многому научился новоявленный Заратустра. [403] Мы не знали, что в этих сердцах-берлогах довольно места, чтобы служить полем битвы между Богом и дьяволом, или что слияние с народом и оторванность от него суть определения нашей воли-веры, а не общественного сознания и исторической участи. Мы не знали, что проблема страдания может быть поставлена сама по себе, независимо от внешних условий, вызывающих страдание, ни даже от различения между добром и злом, что красота имеет Содомскую бездну, что вера и неверие не два различных объяснения мира, или два различных руководительства в жизни, но два разноприродных бытия. Достоевский был змий, открывший познание путей отъединенной, самодовлеющей личности и путей личности, полагающей свое и вселенское бытие в Боге. Так он сделал нас богами, знающими зло и добро, и оставил нас, свободных выбирать то или другое, на распутье...
