22 Если у тебя есть фонтан, заткни его; дай отдохнуть и фонтану. 23 Женатый повеса воробью подобен...
Но прикажите - и мы изумим мир дерзостными поступками. Уверенность в нашей талантливости так велика, что для нас не полагается даже никакой профессиональной подготовки...
{Король Франции и Наварры. (франц.)} Да... Как нынешнего-то зовут? Louis seize все еще царствует, аль дофин воцарился? - Эх, бабушка, чего хватилась!..
Только Хельга собралась опустить блузку и подняться с кровати, как Пу громко спрашивает, нельзя ли ему тоже попробовать. Вопрос вызывает всеобщий смех, веселый смех звенит в жаркой грязной кухне. Хельга тоже смеется и качает головой: "Пожалуйста, Пу, я не против, но тебе, наверное, надо сперва спросить бабушку и маму) Новый взрыв смеха, Пу совсем сконфузился: сначала краснеют оттопыренные уши, потом краска заливает щеки и лоб, потом полились слезы - нет никакой возможности удержать слезы. Хельга Смед треплет его по затылку своей задубевшей рукой и спрашивает, не хочет ли он взять еще одну булку, она намажет ее патокой, но Пу не желает никакой булки, это грубоватое дружелюбие приводит его еще в большее замешательство, слезы текут из носа в рот. "Дьявол дерьмо, черт". Третий приступ смеха. "Пу у нас, в общем-то, девчонка, это сразу видно", - замечает Даг. Пу швыряет чашку с соком в лицо брату и в бешенстве, спотыкаясь, устремляется по крутой лестнице в кузню. У закопченного окна Май разговаривает с кузнецом. Ей нужно залудить прохудившуюся кастрюлю. В горне пылают угли. Черные обода, коромысла оси, изъязвленная оспой деревянная скамья у окна продольной стены. Скользкий прогнивший пол с заплатами из досточек и плоских камней. Запах жженого угля, горячего масла и копоти. К тому же от Смеда тоже пахнет чем-то особенным, что уж это может быть, не знаю. Во всяком случае, запах этот не вызывает отвращения, и Май он, судя по всему, нравится. Она смеется каким-то словам кузнеца и чуточку отодвигается, но без всякой неприязни. Повернув свое конопатое, загорелое лицо к Пу, Май с дурашливым смехом говорит, что надо, дескать, поторопиться домой, а то опоздаешь к обеду И откидывает со лба прядку волос. Кузнец кивает Пу, показывая свои белы как у молодого, зубы. Возле кузницы дожидается своей очереди длинный парень, которому требуется подковать лошадь. Поспешное прощание и - на велосипед Май. Пу сидит на заднем багажнике, крепко вцепившись в пружин седла. Прямо перед его носом маячит зад Май, ее бедра, талия и спина, он пахнет Май. Пу любит ее почти так же сильно, как маму, а иногда даже сил: нее, это сбивает с толку. У почты посыпанный щебнем большак делает короткий, но крутой подъем Май сперва еще пытается крутить педали, но потом сдается, и они идут рядом сообща толкая велосипед. "Нюни пускал?" - спрашивает Май, не глядя на Пу "Не пускал, просто разозлился ужасно, - мгновенно отвечает Пу. - Когда злюсь, похоже, будто я нюни пускаю, но я не пускаю". "Из-за Дагге?" - продолжает расспрашивать Май. Пу на мгновение задумывается и потом говори "Когда-нибудь я его прирежу". И втягивает носом соплю. Он почти совсем пришел в норму. "Нельзя идти с ножом на брата, - смеется Май. - А то в колони попадешь". "Не смейся", - скрипит зубами Пу и толкает Май, которая делает шаг в сторону. "Не смей толкаться, дерьмецо ты эдакое, - дружелюбно говорит она и добавляет: - Хорошо, хорошо, я не буду смеяться, обещаю. Но тебе надо научиться понимать, что люди смеются по самым разным поводам, ничго страшного.
... Когда в сырой земле я буду спать глубоко, Бессилен, недвижим и всеми позабыт,— Моей могилы одинокой Твоя слеза не оросит. И, может быть, в минуту злую, Когда мечты твои в прошедшее уйдут, Мою любовь, всю жизнь мою былую Ты призовешь на строгий суд; О, в этот страшный час тревоги, заблужденья, Томившие когда-то эту грудь, Мои невольные, бессильные паденья Ты мне прости и позабудь. Пойми тогда, хоть с поздним сожаленьем, Что в мире том, где друг твой жил, Никто тебя с таким самозабвеньем, С таким страданьем не любил.
1881
* * * Из отроческих лет он выходил едва, Когда она его безумно полюбила За кудри детские, за пылкие слова. Семью и мужа — всё она тогда забыла!
Теперь пред юношей, роскошна и пышна, Вся жизнь раскинулась, орел расправил крылья, И чует в воздухе недоброе она, И замирает вся от гневного бессилья.
В тревоге и тоске ее блуждает взгляд, Как будто в нем застыл вопрос и сердце гложет: «Где он, что с ним, и с кем часы его летят?..» Всё знать она должна и знать, увы!— не может.
И мечется она, всем слухам и речам Внимая горячо, то веря, то не веря, Бесцельной яростью напоминая нам Предсмертные прыжки израненного зверя.
Март 1882
ВРЕД
Несется четверка могучих коней, Несется, как вихорь на воле, Несется под зноем палящих лучей И топчет бесплодное поле.
То смех раздается, то шепот вдвоем. Всё грохот колес заглушает, Но ветер подслушал те речи тайком И злобно их мне повторяет.
И в грезах недуга, в безмолвьи ночей Я слышу: меня нагоняя, Несется четверка могучих коней, Несется нещадная, злая.
И давит мне грудь в непосильной борьбе, И топчет с неистовой силой То сердце, что было так верно тебе, Тебя горячо так любило!
И странно ты смотришь с поникшим челом На эти бесцельные муки, И жалость проснулася в сердце твоем: Ко мне простираешь ты руки...
