Was she not herself devoured by ambition, and was she not now eating her heart out because she could find no one object worth a sacrifice?..
Люди естественные, разумные, существующие и все-таки -- жители миров других измерений. Индейцы Гватемалы, словно творения вымысла, нарисованные, выши..
Второй пожилой китаец, начав было что-то записывать в гроссбух, остановился и тоже озадаченно посмотрел на Хандзабуро...
"Было бы неплохо", - говорит отец, улыбаясь Марианн. "Кстати, утром приходила Альма", - внезапно произносит мать. < Сири, - добавляет Мэрта своим нежным, почти шепчущим голосом. - О] показала мне свое рукоделие, я тоже собираюсь сделать что-нибудь в этом роде. Надо чем-то занять руки, если я уж такая никчемная сейчас стала", - смеет она. "Ты выглядишь сейчас намного лучше, чем когда приехала сюда", - дружески утешает ее отец. Мэрта слабо качает головой. "Так вот, Альма сообщала, что Ма ненадолго заглянет к нам вечером вместе с дядей Карлом". "Очень приятно", - мгновенно откликается отец. "Здорово, - говорит Даг, - да, Калле должен мне две кроны, и я хочу получить их обратно". "Я отдам те твои кроны", - решительно говорит мать. "Вот как, значит, Тетушка придет", - произносит отец. Краснота со лба у него еще не сошла. "Можно нести крыжовенный кисель, - обращается мать Май и Марианн, которые тут же вскакивают и принимаются собирать тарелки из-под фрикаделек. - Да, - продолжает она, - мама придет вечером, чтобы обсудить нашу совместную экскурсию в Монгсбударна и с тобой поздороваться. Карла она берет с собой, потому что, после того как она подвернула ногу ей не хочется ходить одной через лес". "Вот мы и проверим, умеет ли дядя Кале стрелять из лука", - радуется Даг. Отец накладывает себе киселя в глубокую тарелку с цветочным узором по краю и наливает туда молока. "Все равно странно", - говорит он, слегка качая головой. "Что странно?" - мгновенно откликается мать. "Странно, что Тетушка причиняет себе столько хлопот, с вершая этот длинный путь из Воромса сюда. Нам, молодым и здоровым, бы. бы легче прогуляться вечером через лес". "Ну, ты же знаешь Ма, - пытает возразить мать приветливо. - Ей, наверное, скучно все время сидеть одной этом большом доме". "А что, никто из сыновей не собирается навестить ее летом? Даже Эрнст "Не знаю, во всяком случае пока она одна", - коротко бросает мать, морща лоб. "А завтрашний обед, как будет с ним?" - спрашивает отец. "Как обычно а что? Почему ты спрашиваешь?" "Потому что я, как тебе известно, завтра ч таю проповедь в Гронесе и не уверен, что успею вернуться домой к четырем", отвечает отец, поднимая глаза на мать. "Но Эрик, дорогой! Я ничего не понимаю! Ты хочешь сказать, что дорога из Гронеса займет три часа? Это просто невозможно". "Вполне возможно, - беззаботно возражает отец. - Очень да: возможно, поскольку я не могу отказаться от кофе. Настоятель написал, что особым нетерпением ждет нашей с ним встречи после мессы. Так что мне, ] всей видимости, не выбраться из Гронеса раньше двух - а товарняк из Иншана, на который мне надо поспеть, уходит только в полчетвертого. Придет тебе, увы, извиниться за мое отсутствие. Кстати, Пу, поедешь со мной?" "Чего чего?!" - разинув рот шире обычного, переспрашивает Пу. Во-первых, он слишком прислушивался, во-вторых, он предпочитает вообще не слушать, кода у матери и отца в разговоре появляется такой вот преувеличенно любезный тон, а в-третьих, он понял смысл вопроса, и это ставит под угрозу его завтрашние планы.
... Но скоро всяческие "уроки чистого афеизма" оказались "чуждыми красками", спадающими с души "ветхой чешуей", как еще девятнадцатилетний поэт с непостижимо раннею зрелостью и прозорливостью мысли это предусмотрел в стихотворении, носящем столь же несоответственное возрасту заглавие: "Возрождение". Среди возродившихся "видений первоначальных чистых дней" было и исконное видение Красоты, которая была ведома поэту, по его собственному внутреннему опыту, не как "мечта", а как некая "явная тайна" (слово Гете), являющая мир знаменательным и любезным. Ведь и тот другой демон, "мрачный и мятежный", который увидел у врат Эдема ангела нежного и опечаленного, по тому одному "жар невольный умиленья впервые в сердце" познает, по тому одному произносит свое невольное признание: "не все я в мире ненавидел, не все я в мире презирал", — что есть в мире лицезримая им воочию Красота, ее же нельзя ни презирать, ни ненавидеть.
Так и строки "Предчувствия", с напоминания о котором мы начали наше рассуждение, — строки столь созвучные "Ангелу", написанному за год до того ("ангел кроткий, безмятежный, тихо молви мне: прости; опечалься; взор свой нежный подыми иль опусти"), не столько рисуют женщину, с которой поэт расстается, сколько относятся к идеальному образу Красоты, просквозившей как бы через нее перед духовным взором поэта при разлуке; и "воспоминание", которое будет потом укреплять его, покажет ему за туманным облаком покинутой тот луч "гения чистой Красоты", что мелькнул в ее чертах в одно заветное мгновенье. В этом, по нашему мнению, психологическая разгадка и стихотворения "К А. П. Керн" ("Я помню чудное мгновенье"); в этом внутренний смысл — и оправдание — сонета "Мадонна".
Это видение Красоты, в мире сущей, но как бы гостьи мира, не связывалось, как мы сказали, у Пушкина ни с каким отдельным, одним образом; скорее, оно открывалось ему в том стройном согласии многого, которое он называл восхищенно Гармонией. Это согласие казалось ему само по себе "дивом". "В ней все гармония, все диво". "Светил небесных дивный хор плывет так тихо, так согласно"... Благодатное состояние души, когда Красота, как гармония, входит в непосредственное с нею общение, именовал Пушкин "вдохновением"...
